Насилие и голод в кочевническом районе. Выдержки из книги Марко Буттино. "Революция наоборот".

Колонисты, готовясь к возвращению кочевников, стали организовываться и потребовали у Комитета Временного правительства дополнительно раздать оружие. В начале мая Комитет, при поддержке реформистских политических организаций Туркестана, принял, однако, решение о нецелесообразности дополнительной раздачи оружия и об организации в случае необходимости регулярного ополчения или отправке воинских частей. В эти же дни краевой Совет отверг требования солдат о переводе их в Семиречье для защиты собственных семей и приказал всем оставаться в частях, заверяя, что их интересы находятся под защитой местных Советов и вооруженных сил, размещенных в Семиречье. Местные Советы были проинформированы о приказе Керенского о суровых наказаниях дезертиров. Все, кто был на военной службе, но не находился на территории своих частей, получили приказ явиться в течение нескольких дней в местные Советы или обратиться к ближайшему военному командованию. Не выполнившие приказ подлежали преследованию за дезертирство.

Велась обычная игра, по правилам которой власти, удаленные от места конфликта, высказывались только тогда, когда взрыв насилия уже происходил, и предлагали запоздалые меры по ограничению его распространения, в то время как власти местные, будучи непосредственно вовлеченными в конфликт, своими действиями сводили на нет миротворческие усилия.

Основными каналами распространения оружия были местные административные и военные структуры (они действовали с определенной самостоятельностью и обращали мало внимания на приказы вышестоящих инстанций), а также сами солдаты, находившиеся в увольнении или в бегах и возвращавшиеся в свои села с оружием в руках. Эти вооруженные люди, которые через несколько месяцев станут главной опорой революции в Семиречье, разделяли требования деревень. Эти люди были разочарованы краевым Советом, так как он не отвечал на бесконечные телеграммы из Верного и Андижана о разрешении на раздачу оружия Семиреченский Совет высказывался с осторожностью по поводу оружия, и только когда в районе вновь были зафиксированы вспышки насилия, заявил о необходимости отобрать оружие у кочевников (кстати сказать, непохоже, чтобы те были вооружены), при этом у русских предлагалось конфисковать только недавно выданные ружья. Оружие должно было храниться в гарнизоне и могло быть выдано крестьянам только в случае действительной необходимости, а не просто по инициативе местных комитетов.

Краевой Совет, никогда не отличавшийся симпатией к разжигателям конфликтов с мусульманами, запретил выдачу оружия колонистам, но впоследствии разрешил им держать охотничьи ружья с согласия районных комиссаров. Именно потому краевой Совет настаивал на возвращении армейского оружия на склады, под контроль военных властей.

Вопрос об оружии в Семиречье обсуждался и на самом высоком уровне: Бройдо, председатель солдатского Совета Туркестана, встречался в июне с Керенским и способствовал изданию приказа, который гарантировал киргизам право возвратиться в те места, где они жили перед восстанием, объявлял о реквизиции оружия, а также о конфискации земель у людей, повинных в убийствах.

Однако вернемся в Семиречье. В мае колонистов охватило беспокойство, прошли слухи о скором возвращении дунган и киргизов из Китая. Первым распространителем слухов оказался губернатор Семиречья, который в начале мая послал телеграмму военному командованию, где указывал, что в Джаркентский уезд прибывают дунгане, а в Пржевальском уезде местные исполкомы готовятся к стычкам, раздавая оружие русскому населению. И действительно, из Китая приходили известия о перемещениях беженцев.

Даоинь, командующий китайской армией в Илийском районе, где находилась бóльшая часть беженцев, сообщал об организации перемещения киргизов из разных пунктов. Русские солдаты приняли их и сконцентрировали всех в одном месте, но не давали им разрешения ни пересечь границу и попасть в Россию, ни вернуться в Китай.

Если эта ситуация затянется надолго, предупреждал даоинь, кочевники не выживут без пищи и попробуют вернуться в Китай. Китайская армия не спускала глаз с границы ни днем, ни ночью. В приграничных районах между Китаем и Россией находилась масса голодных беженцев, отнюдь не шайки вооруженных мятежников.

По эту сторону границы, в Семиречье, посланцы Комитета Временного правительства следили за развитием ситуации. Экспедиция, состоявшая из представителей самого Комитета, туркестанского Совета и Шура-и-Ислам, создала свои отделения в разных уездах, а Тынышпаев и Шкапский были для нее местной политической инстанцией.

Экспедиция повсеместно обнаруживала тяжелое положение.

В Нарынском уезде киргизы умирали от голода, была необходима срочная помощь, в первую очередь в организации пунктов раздачи пищи вдоль путей возвращения беженцев. Местный Совет предоставил в распоряжение зерно, но в крайне ограниченном количестве; в уезде не было ни русских крестьян, ни зерна, и единственное, что смогли сделать местные власти, это разослать телеграммы с просьбой о помощи в другие уезды, а также запросить российского консула в Кашгаре, не найдет ли он средств для организации пунктов снабжения вблизи границы.

Делегация киргизов, по-видимому, представлявшая от 70 до 100 тысяч беженцев, находящихся в Уч-Турфане, просила разрешения вернуться в Пржевальск. Беженцы хотели вернуться в населяемые ими прежде места и просили помощи, так как колонисты их не пропускали, а местные власти приказали оставаться в Нарынском уезде. Члены экспедиции и даже сами комиссары Семиречья не могли решить эту проблему и обратились в Совет Туркестана. Имели место продолжительные и лихорадочные переговоры на разных уровнях, но на практике кочевников продолжали посылать в края, охваченные, как уже было известно, голодом. Члены экспедиции могли только констатировать, что нет никаких возможностей для организации приема беженцев. Необходимо, утверждали они, создание серьезных общественных организаций, которые были бы в состоянии довести беженцев до мест их поселения, отражая попытки насилия.

Из 17 волостей Пржевальского уезда киргизы телеграфировали в туркестанский Совет о том, что русские крестьяне угрожают им смертью и силой гонят прочь. Они сообщали, что вынуждены селиться в горах, что умирают с голода, потому что совсем не получают хлеба, но у них нет и сил добраться до предназначенных им русскими районов, они умрут в пути. Представители туркестанского Совета подтверждали тяжесть ситуации и участившиеся случаи насилия и убийств. По их данным, виновниками инцидентов были, как правило, солдаты в увольнении и дезертиры. Многие из них взяли оружие из казарм, сформировали банды по 20–25 человек и нападали на кочевников, другие, пытаясь этим посеять панику и спровоцировать новые столкновения, распространяли ложные слухи о том, что киргизы готовят новое восстание.

Краевой Совет был проинформирован об объявлении в уезде мобилизации, раздаче населению оружия. Это было местной инициативой, предпринятой без разрешения вышестоящих военных властей. Теперь уже и войска, расквартированные в Семиречье, перестали быть надежными. Совет реагировал как мог, то есть только на словах. Он отметил опасность ситуации, призвал к спокойствию, потребовал сдачи оружия.

Известия из Джаркентского уезда были не лучше. Первые сигналы о возвращении беженцев, как мы уже знаем, сопровождались раздачей оружия. Затем из Китая пришли сведения о появлении вблизи Кульджи большого количества семиреченских дунган.

Среди крестьян в окрестностях Джаркента началась паника: все мгновенно покинули поля и укрылись в ближайших селениях и в городе. Многие, спасаясь бегством, убивали собственных батраков-мусульман. Затем, взяв только что полученное оружие, они организовали охоту на киргизов. Колонисты убивали и грабили беженцев, многие из которых страдали от голода, в то время как уездный комитет по снабжению запрещал продавать им зерно. Представители киргизов обратились к русским властям с требованием положить конец насилию. Чуть позже и дунгане обратились в семиреченский Совет с протестом против того, что солдаты запаса захватили их земли. Совет приказал исполкому Джаркента незамедлительно положить конец этим незаконным захватам. В очередной раз выходило, что местные советские власти оказывались инструментами колонистов, в то время как советские институции более высокого уровня, управляющие более обширными территориями, прислушивались к просьбам мусульман.

В Пишпекском уезде беженцы также столкнулись по возвращении с вооруженными русскими колонистами. Их грабили и убивали десятками. Отказываясь возвращаться на свои земли, они рассеивались по разным волостям. Власти не вмешивались — ни чтобы остановить колонистов, ни чтобы оказать продовольственную помощь беженцам.

Повсеместная гибель кочевников была не только результатом насильственных действий, но и в первую очередь результатом голода. Голод косил каждого десятого, из-за него многие аулы, бежавшие в Китай, отказывались возвращаться. Если рассмотреть развитие голодной ситуации, мы увидим: зерно в наличии имелось, но по ценам, неподъемным для обнищавших кочевников; государство было не в состоянии приобрести продовольствие у крестьян для оказания помощи; больше нигде зерна найти не могли, несмотря на угрозу голода. Рассмотрим подробнее пример Пишпекского уезда.

Выясняется, что в уезде излишки зерна были по крайней мере в четырех селениях: Токмак, Беловодск, Сукулук, Архангельск. Владельцы зерна (колонисты и казаки) не хотели отдавать его продовольственным комитетам, которые использовали бы его для помощи беженцам или отправили в другие населенные пункты.

Отказ в продаже зерна обусловливался еще и тем, что закупочные цены для снабженческих структур были зафиксированы государством на уровне значительно ниже тех, что сложились на рынке. В Токмаке крестьяне говорили, что не хотят отдавать зерно беженцам как своим врагам, но на деле продавали его, если киргизы могли заплатить высокую цену. На базаре зерно шло по ценам в несколько раз выше официальных, покупали его манапы, богатые киргизы. Очевидно, никому не было дела до того, что в соседних волостях кочевники не имели зерна уже по два-три месяца и находились в таком положении, что вряд ли пережили бы первые холода.

В ситуации голода и общего обнищания доступ к зерну не только давал возможность выжить, но и являлся инструментом власти над другими. Явно было также и то, что внутренняя солидарность киргизского общества, на которую возлагали надежды Комитет Временного правительства и его комиссары, не распространялась дальше аулов в этом расслоенном, пораженном кризисом обществе, не существовала в принципе.

В условиях вражды между колонистами и кочевниками у последних были крайне низкие возможности доступа к продовольствию. Их покупательная способность на рынке была слишком низкой, а политической власти для влияния на распределение помощи не было вообще.

Насилие усугубляло эту ситуацию. Часто случалось, что зерно, которое удавалось приобрести мусульманам, затем конфисковывалось. Было много «охотников» отобрать зерно и другие товары у кочевников, избить их. Шкапский и Тынышпаев пытались реагировать на такие происшествия, приказывали вернуть отобранное, но безрезультатно. В призыве властей к населению говорилось, что Пишпекский уезд охвачен анархией: приказы законной власти систематически игнорируются, постоянно происходят случаи насилия и грабежа, незаконно захватываются земли и пастбища. В качестве реакции на происходящее был создан новый орган местного управления — с широкими властными полномочиями, с задачей следить за исполнением законов, способствовать наведению порядка, издавать приказы, собирать общественные собрания, устанавливать цены.

Несмотря на эти решения, в Пишпекском уезде, как, впрочем, и в Пржевальском, колонисты продолжали убивать и грабить. После вспышки насилия, достигшего пика в мае, в Семиречье прибыл Шендриков, другой видный член Комитета Временного правительства, чтобы оказать поддержку Тынышпаеву и Шкапскому. Новый политический посланец, впрочем, быстро оказался в той же ситуации, что и двое прежних комиссаров: он убедился в тяжести ситуации, потребовал принятия срочных мер и стал ждать. Требования включали продовольственную и медицинскую помощь кочевникам, компенсации семьям жертв насилия, содействие переселению киргизов в более безопасные районы. Для выполнения этих требований, так же как и тех, что выдвигались ранее, необходимы были значительные ассигнования, которыми Комитет Временного правительства не располагал, и, следовательно, вновь возникла необходимость запрашивать деньги у Петрограда.

В любом случае помощь могла поступить только через весьма длительный промежуток времени, а для выхода из кризиса требовалось принятие срочных мер.

В течение всего этого периода представители аулов напрямую посылали запросы о помощи властям, то же делали и колонисты, которые полностью контролировали местные Советы и имели заступников на государственном уровне. Каждый стремился добраться до самых высоких этажей власти и ждал ответов издалека. Требования шли наверх по властной иерархии, а сверху спускались небольшая помощь и множество приказов, но ясно было, что и то, и другое вряд ли найдет своих адресатов. Разнообразные требования сторон, участвующих в конфликте, сталкивались, таким образом, с бессилием ташкентских властей и инерцией центрального правительства.

Приказ, затребованный Бройдо у Керенского (об этом мы говорили выше), не был издан, и точно так же не была послана помощь, затребованная Шендриковым. Петроградское правительство ограничилось созданием комиссии для выяснения обстоятельств майских инцидентов.

В отсутствие поддержки сверху и полагая ситуацию опасной, Тынышпаев и Шкапский обратились к российскому консулу в Кашгаре, сообщая ему о необходимости приостановить возвращение беженцев из Китая. Затем исполком Совета Пржевальского уезда начал перемещение кочевников в другие районы. Наконец, Нарынский комитет отказался принимать новых беженцев, обвинив кочевников в том, что они с 1916 года все еще удерживают русских пленников. Комитет потребовал возвращения этих пленных (большая часть из них, вероятно, были уже мертвы или проданы в Китае) и добился вмешательства в этот вопрос Тынышпаева. До окончательного решения проблемы комитет Нарына отказывался организовывать пункты раздачи продовольствия и помощи беженцам. Голод опять использовался как инструмент власти над кочевниками.

Насилие и голод в кочевническом районе. Марко Буттино. Революция наоборот.