Андижанское восстание 1898. Рапорт военного прокурора Долинского

Из рапорта военного прокурора Туркестанского военно-окружного суда ген.-майора Долинского ген.-лейт. Духовскому, 21 августа 1898 г. № 400.

(ЦВИА, д. № 85, ч. IV, лл. 10-34)

В программу, установленную генерал-лейтенантом Корольковым, коему было высочайше поручено расследование по делу о восстании туземцев Ферганской области под предводительством минь-тюбинского ишана Могамед-Али, вошли, кроме вопроса о степени виновности участников и прикосновенных к восстанию лиц, также и вопросы: 1) о причинах, вызвавших восстание; 2) о причинах, способствовавших возникновению и развитию восстания, неожиданного для русских властей; 3) о деятельности иностранных эмиссаров, если таковые являлись; 4) о сношениях заговорщиков с другими областями Туркестанского края, Бухарой, Хивой и иностранными государствами; 5) о планах [заговорщиков] будущего устройства края после свержения русского правительства; 6) об ответственности должностных лиц русской и туземной администрации, допустивших возникновение и развитие восстания.

При обширности района возмущения, массе участвовавших и прикосновенных к возмущению лиц, поголовном их запирательстве при допросах и слишком кратком сроке для расследования, исполнение такой программы с надлежащею полнотою, конечно, не представлялось возможным, и расследование должно было сосредоточиться преимущественно на установлении уголовной ответственности, привлекаемых в качестве обвиняемых лиц, и лишь попутно собирать материал и по другим вопросам. Собранные таким образом данные [позволяют] сделать следующие общие заключения.

Общею причиною восстания необходимо признать религиозный фанатизм туземцев мусульман, в невежественной среде которых «газават» — война с неверными, составлявший основной догмат вероучения в давно прошедшие времена воинствующего исламизма, сохранил еще в значительной мере свою силу и значение. Край искони мусульманский, окруженный мусульманскими же странами, поддерживающий постоянные сношения с мусульманскими центрами, благодаря постоянно двигающимся туда и обратно многочисленным хаджам- паломникам, — Ферганская область, еще так недавно, менее четверти века, вошедшая в состав русской империи, не успела еще окончательно примириться и признать бесповоротной потерю всякой тени своей политической самостоятельности, хотя бы в виде маленького вассального мусульманского ханства, как Хива и Бухара. При кратковременности русского владычества и отсутствии прочно осевшего русского элемента в крае не могло быть и речи, не только об ассимиляции, но даже и о простом внешнем сближении и знакомстве с русскими туземного населения. Громадная часть этого населения не имела никаких отношений к русским, знала и видела их только в лице ничтожного числа начальствующих и должностных лиц, случайных путешественников и немногих торговцев и промышленников, являвшихся с целями эксплоатации.

Живя совершенно обособленною жизнью даже в городах, сохраняя свои верования, обычаи, образование, мировоззрение, традиции, управление и суды в низшей инстанции, туземное население, естественно, могло считать русское владычество случайным, преходящим, не нужным и напрасно обременительным и стремиться от него избавиться. Привыкшее во времена последних ханов к волнениям, заговорам и восстаниям, попытки которых продолжались и при русском владычестве, туземное население не видело чего-либо особо необычного и преступного и в последнем заговоре и восстании минь-тюбинского ишана Могамед-Али и, если даже не принимало никакого участия и не сочувствовало восстанию, то недонесением, укрывательством и лжесвидетельством перед русскими властями способствовало виновным избежать наказания, считая, что преступление их касается исключительно русских, совершено как бы в пользу мусульман; идея же нарушения общего государственного порядка и спокойствия туземному населению, по-видимому, совершенно чужда и непонятна, так как нераздельной частью того целого, что составляет русское государство, оно себя еще не признает.

В населении, привыкшей к смутам и восстаниям, в которых элемента политического брожения еще не улеглись в немногие годы мирной жизни под русским владычеством, имеется до сих пор значительный контингент лиц которые по своему прошлому наиболее склонны к таким смутам и восстаниям.

Этот контингент составляют офицеры и другие служаки ханских времен, оставшиеся не у дел с переменой правительства, потерявшие прежнее положение и влияние, недовольные новыми порядками, непривыкшие к мирной трудовой жизни, а потому охотно примыкающие к всякому восстанию. Целый ряд таких ханских юзбаши (Юзбаши — начальник сотни), пансатов (Пансат — звание командиров быв. войск Кокандского ханства) и датха (Датха — генеральский чин в среднеазиатских ханствах) фигурировал и в настоящем восстании, играя в нем весьма; заметную, а в некоторых случаях и руководящую, роль.

В разноплеменном населении Ферганской области наиболее неспокойной частью всегда были (и долго еще, вероятно, будут) полуоседлые киргизы. По натуре своей впечатлительные, легковерные, подвижные, историческою жизнью своею приученные к грабежам и разбоям, глубоко невежественные — киргизы естественно должны были дать, — и дали в действительности, — главную массу участников восстания. На них фанатически религиозная идея газавата, руководившая самим ишаном и такими его соучастниками, как Иноят-хан, сама по себе не могла оказать большего влияния, но их влекла надежда наживы и власти, чудесные обещания легкой победы над русскими, которые исчезнут с лица земли при одном появлении ишана или будут поглощены чудовищными змеями, выползшими из горного ущелья (Показание Макамбоя Кокибаева, капитана Агабекова и других (Прим. в подлиннике)).

Много участников восстания дало и тюркское население Минь-тюбинской, Ассакинской и Кулинской волостей, что объясняется, по-видимому, близостью этого населения к месту жительства самого ишана Могамед-Али, а потому и возможностью его непосредственного влияния и систематической пропаганды, тем более, что среди тюрков нашлись такие энергичные вожаки, как Карабай, мулла Касым, Бабатай, Субханкул, Сарымсак и Гаиб-Назар, с оружием в руках сгонявшие народ на присоединение к шайке ишана, двигавшейся на Андижан. Наконец, к восстанию, как и всегда в народных волнениях, пристал всякий сброд: поденщики (мардекеры), мелкие торговцы — разносчики, нищие, диваны, нашакуры (курильщики наши), кумарбазы (игроки в азартные игры), вообще бродячий люд, не имеющий определенных занятий и местожительства, терять которому нечего. Много этого люда постоянно кормилось у ишана и двинулось с ним на Андижан.

Нет сомнения, что в подробности заговора относительно времени, места, распределения ролей по подготовке восстания и руководству самым восстанием были посвящены лишь главные соучастники ишана [169] Могамед-Али, но общая цель заговора — газават против русских — не могла быть тайной для населения и только указанной выше враждою к русским, основанной на почве религиозного фанатизма, и отсутствием сознания солидарности интересов в охранении общего порядка и спокойствия объясняются, как обширность района заговора, охватившего Ферганскую область, так и возможность скрыть его от русских до последнего момента. Если бы масса населения не сочувствовала заговору и считала бы себя материально заинтересованной и нравственно обязанной предупредить о нем русское начальство, то, конечно, это было бы сделано тотчас же, как только стали ходить слухи о замыслах ишана, о происходящих у него подозрительных совещаниях и о сношениях его с доверенными лицами в разных местах. Между тем в целой области, как будет указано ниже, нашлось всего только три человека (Низам-Эддин, Абду-Кагар и Карабек), которые заявили начальству о заговоре.

Вследствие упорного запирательства привлеченных к делу лиц и отсутствию у администрации средств для секретного расследование установить хотя бы с приблизительной точностью, время возникновений, заговора и пути его первоначального распространения не удалось. Судя но обширности района и множеству участников, надо думать, что заговор возник давно, но какие-то причины помешали ему созреть окончательно, восстание вспыхнуло ранее, предположенного, [срока], и в нем не приняли активного участия весьма многие, на которых расчитывали заговорщики, чем и объясняются, в значительной мере, такие неожиданные события, помешавшие успеху восстаниия как: неудачи сходок на Биш-Алыче и Ак-Тереке, назначенных Иноят-ханом и Умарбеком-датхой, предполагавшими произвести нападение на Маргелан и Ош; недостаточная помощь, оказанная андижанцами, самому ишану при нападении на андижанский гарнизон; поведения Чибиля, пробывшего в пасивном ожидании с своими кугартцами до вечера 18 мая.

По показанию Алибек-датхи (№. 49 — 52 андижанского производства (Прим. в подлиннике)), еще в двадцатых числах апреля ишан объявил ему, что улемы (духовенство) и календоры (влиятельные лица) городов: Маргелана, Коканда, Андижана и Оша и их уездов обещали ему свое содействие в газавате и сядут на коней «после жатвы, ячменя», перед которой будет собрано совещание для решения, где ж как объявить газават.

Есть серьезное основание ставить, если не начало, то дальнейшее развитие заговора и самое объявление газавата в связь с появлением в Ферганской области некоего Хаджи-Абду-Джалиля Мир-Садык Карыев (Показания Макабая Кокибаева и сведения, собранные администрацией, лл. 664-669, 710-713, 747-748 андижанского производства, а также показание- Иноят-хана, данное 17 августа с. г. (Прим. в подлиннике). Расследованием удалось установить об этом хаджи следующие данные: андижанский сарт по происхождению, он, еще в ранней: молодости, отправился в Мекку и провел заграницей много лет. Года, три тому назад, Абду-Джалиль из Константинополя, где он Жил в календар-хане (монастырь дервишей и странноприемный дом) шейха Могамеда в местности Султан-Аюб-Ансар, проехал в Индию, затем через Яркенд, Хотан, Кашгар и Кульджу пробрался в Семиреченску область, побывал в Ташкенте и наконец появился зимою 1895-1890 в Андижане, где скоро разнесся слух, что Абду-Джалиль привез «муймубарак» — волос из бороды пророка Магомеда, и народ стада собираться к нему на поклонение такой мусульманской святыне.

Прослышав однако, что администрация г. Андижана собирает о нем сведения, Абду-Джалиль перебрался в Маргеланский уезд, где жил некоторое время в с. Кува и Шарихан, устраивая там хаджи-ханы, затем исчез, уехав, по-видимому, опять в Турцию, так как отправился на Самарканд, чтобы сесть там на железную дорогу.

Уймою текущего года Абду-Джалиль вновь появился в области, побывал в Коканде, Маргелане и с. Кува, а последнее время перед восстанием поселился в Шарихане. Вскоре после его приезда, в Коканде стали появляться подметные письма к. богатым людям, со ссылкою на «газават», чтобы они заготовили «зякет» и «херадж» за 15 лет, дабы люди «сахиби хуруджа» (вновь воцарившегося или вновь явившегося владыки), в случае газавата, могли взять эти деньги, причем оповещалось, что газават начнется, когда число людей «сахиби хуруджа» достигнет 1000 человек. Происхождение этих таинственных писем еще не установлено и в настоящее время, — о них производится дополнительное расследование.

Перед уразой он ездил в Таджик к ишану Могамед-Али с волосом пророка и передал тогда ишану грамоту и халат, будто бы присланные турецким султаном, от имени которого уговаривал ишана начать газават против русских (Показания Макабая, Субханкула – л. 25. Самого ишана – л. 20 и 53 и Иноят-хана. (Прим. в подлиннике)).

Есть сведения, что Абд-Джалиль был у ишана и в апреле месяце, а дней за пять до 17 мал прислал ему, также будто бы от султана золотое кольцо и зеленое знамя, чтобы под этим знаменем объявить газават. Сам ишан Могамед-Али придавал привезенной ему Абду-Джалилем грамоте, назначавшей его хальфою (помощником, наместником) султана, громадное значение и считал ее, по-видимому, за приказ и благословение султана, как главы мусульман, на объявление газавата против русских, хотя самая грамота (Л. 73 — 74. (Прим. в подлиннике)) гласит лишь, что султан Абдул-Гамид, по праву преемства, передает учение пророка для распространения «азрету» (святому) хальфе Могамед-Али минь-тюбинскому, которому строго вменено в обязанность исполнять от всего сердца все требования «суннита».

Отговаривавшему его от безумного намерения объявить газават Али-бек-датхе ишан прямо заявил, что на то «воля бога и султана», а после неудачи под Андижаном, во время бегства, на упрек немногих, оставшихся при нем соучастников, что он вовлек их в такое дело, ишан ответил, что он исполнял волю султана, которого, как главу мусульман и наместника пророка, он не смел ослушаться, и что хранимая им в коране грамота султана, которую он предъявит русским властям, избавит их всех от ответственности.

После поимки ишан настоятельно просил задержать Субханкула, которому он передал свой коран с этой грамотой, очевидно, видя в ней свое оправдание. На вопрос военного следователя, неужели он верил, что султан действительно посылал грамоту и свой халат такому маленькому человеку, как он, ишан отвечал, что вполне верил. Подлинность султанской грамоты и халата, конечно, более, чем сомнительны, но вопрос о том, сфабрикована ли была эта грамота самим Абду-Джалилем, или привезена им из заграницы, остается открытым. Очень вероятно, что Абду-Джалиль являлся эмиссаром, подосланным поднять волнение в Фергане теми, кто заинтересован отвлечь внимание русского правительства от других вопросов и создать затруднения в области, считавшейся окончательно умиротворенной.

Сам Абду-Джалиль во время нападения ишана на Андижан находился в Шарихане, откуда, несколько дней спустя, открыто направился в Ош, предъявил там свой паспорт китайского подданного на имя Абду-Джалиля Искакова, с визой русского консула и, не возбуждая никаких подозрений, уехал в Кашгар. Кроме китайского (кашгарского) паспорта, Абду-Джалиль имел русский паспорт и, вероятно, турецкий. О задержании и высылке в г. Ош Абду-Джалиля ошским уездным начальником сделано сношение с императорским российским консулом в Кашгаре, но результаты этого сношения еще неизвестны. По всей вероятности, такой ловкий и бывалый человек, как Абду-Джалиль, успевший, благодаря смутному времени, благополучно выбраться из Ферганы, сумеет скрыться за границей.

Вопрос об ишанстве и его влиянии на жизнь магометанского населения, недостаточно разработанный даже специальной литературой, не мог быть, конечно, предметом расследования но настоящему делу и затрагивался лишь попутно, для выяснения личности ишана Могамед-Али и той роли, какую он играл в восстании. Предки Могамед-Али, как и многих других жителей Ферганской области, вышли из Кашгара и поселились первоначально в местности Чимион теперешнего Маргеланского уезда, а затем, при последних ханах, перешли в местность Минь-тюбе, где и родился Могамед-Али. Отец его, Могамед-Сабыр был человек бедный, имел всего 5 танапов (Танап — поземельная мера: в Хиве 1/3 десятины, в Бухаре 3/5 десятины) земли и занимался выделыванием веретен. Это ремесло перешло к сыну, который не оставлял выделку веретен и сделавшись ишаном, отчего и получил прозвище ишан-веретенщик («икчи» или «дукчи-ишан»).

Еще в ранней юности Могамед-Али сделался мюридом, последователем известного в то время пайтокского ишана Султан-Хана-Тюфи, который имел земли в Минь-тюбе, и юноша работал у него в качестве дувалкеша (глиносбитчика). Впоследствии Могамед-Али сделался ближайшим мюридом Султан-Хана-Тюри, который назначил его своим «хальфою» (помощником, наместником). После смерти Султан-Хана-Тюри, лет 16 тому назад, Могамед-Али сделался его преемником, приняв и звание халифа, т. е. наместника пророка Могамеда.

Есть слух, что из-за тела покойного Султан-Хана-Тюри, считавшегося святым, возник спор между пайтокцами и минь-тюбинцами, желавшими, каждые, похоронить его у себя в селении. Пайтокцы, среди которых были сыновья Султан-Хана, отбили его тело у Могамед-Али с его мюридами и похоронили в Пайтоке, но Могамед-Али будто бы тайно отрезая голову Султан-Хана и похоронил ее у себя в Минь-тюбе, выстроив на могиле «мазар» (памятник-часовню). Как видно из грамоты о назначении Могамедом-Али, впоследствии, своим хальфою Иноят-хана, сына Искандер-Хан-Тюри, родственника Султан-Хана пайтокского, преемство последнего в халифстве возводилось, между прочим, к знаменитому святому Средней Азии и всего мусульманского мира, Могамед-Богаэддину, «накши-бэнди» (Накши-бэнди – суффийский орден, пользовавшийся большой популярностью в Средней Азии. Основан в XIV в. суфием Могамедом Богаэддином Накшиэбэнди), т. е. угоднику божию, основателю самого влиятельного из средне-азиатских дервишских орденов названному в память его «накши-бэнди» (Могамед-Богаэддин жил во времена великого Тимура, умер в 1388 г. и похоронен в окрестностях г. Бухары; на его гробнице в XVI в. воздвигнут мавзолей Абдул-Азис-Ханом. Он считается национальным святым сартов и таджиков и троекратное Путешествие на поклонение его гробнице заменяет, по понятиям его последователей, хадж в Мекку. Одним из ближайших преемников Богаэддина в звании хальфы и главы ордена «накши-бэнди» был Ходжа-Обейдуллах-Ахрар (Ходжа-Ахрар-Вали), ученый ”мистик, пользовавшийся большим влиянием ка народ и на преемников Тимура. Он жил в Каракуле близ Бухары, но похоронен в Самарканде, где на могиле выстроена мечеть его имени. (Прим. в подлиннике)). К этому ордену принадлежал и Могамед-Али. «Меня, с моими предшественниками, называют «накши-бэнди», — говорит он в той же грамоте и причисляет к «накши-бэнди» Иноят-хана, назначая его споим хальфою. Орденским знаком «накши-бэнди» считается белый цвет, и такого цвета халаты и тюбетейки носились мюридами Могамед-Али.

Отличием последователен накши-бэнди», по понятиям народной массы, не посвященной в тонкости схоластических учений, от последователен другого знаменитого средне-азиатского святого Ахмета-Ясави (султана), распространители ислама среди кочевых тюркских племен, на могиле которого Тимур воздвиг величественную мечеть в г. Туркестане считается самый способ моления (Ахмет Ясави принадлежал к ордену «кардие», основанному в XII в. Абу-Кадыром-Гиляни и распространенному в настоящее время преимущественно в Африке, где последователи его образовали могущественное дервишское царство, с Махди во главе (Прим. в подлиннике)). «Накши-бэндисты» применяют тайную, сокровенную, внутреннюю молитву, не сопровождая ее резкими телодвижениями и жестами, тогда как кадриаты или ясавлеты произносят молитвы громогласно, с криком и резкими телодвижениями переходящими у странствующих дервишей в какие-то беснования. По самому свойству характера шпана Могамед-Али, человека тихого и Скромного, он уже но идиому этому различию в способах моления должен был склониться на строну последователей «накши-бэнди». Составляет ли средне-азиатский орден «накши-бэнди» разветвление более могущественной мусульманской организации, сходящейся в одним из заграничных мусульманских центров, установить не удалось.

Во всяком случае идея панисламизма распространена среди нашего мусульманского населения, и более интеллигентная его часть живо интересуется политическими событиями, волнующими мусульманский мир, даже в отдаленной Африке.

Лет 11 тому назад, т. е. уже сделавшись ишаном, Могамед-Али совершил хадж r Мекку, где и прожил некоторое время. Приближенные его говорили впоследствии (Показания Хаит-бая, протокол № 47, л. 32 (Прим. в подлиннике)), что у гроба пророка Могамед-Али имел откровение от бога, что он должен ишанствовать в продолжение десяти лет, завести большие котлы и кормить народ, а по истечении десяти лет — объявить газават; на слова Могамед-Али, что он — человек бессильный и бедный, бог обещал ему помощь и в подтверждение откровения дал ему золотой ковш. Но возвращении на родину Могамед-Али завел котел и стал кормить народ, забирая первоначально, как человек бедный необходимые припасы в долг (Показания Макабая Кокибаева (Прим, в подлиннике)). Накормленный им бедный люд, расходясь в разные стороны, разносил о нем вести как о добром ишане. Мало-по-малу. число посещающих его увеличивалось, увеличивались и пожертвования, дававшие ему возможность расплатиться с первыми долгами и расширить свою благотворительную деятельность.

Подобно многим другим ишанам, Могамед-Али занимался и врачеванием, и к нему стекалось множество всяких больных. Приемы врачевания отличались библейской простотой и наивностью: ишак брал щепотку соли пли кусочек земли, дул на них и давал больному, приказывая принимать соль с пищей, а землю прикладывать к больному месту или сам хлопал болящего рукой, затем поглаживал свою бороду и со словами: «Алла акбар» — «бог велик» — отпускал больного. Вечный туземный под лишенный всякой научной медицинской помощи (один врач на 300 тыс. населения, как например в Андижанском уезде), конечно, вынужден искать исцеления и облегчения своих недугов, у туземных знахарей или обращаться к ишанам, и надежде на их святость и силу творить чудеса. Исцеления, объясняющиеся глубокой верой самого больного и психическим воздействием на него шпана Могамед-Али, очевидно бывали нередки, так как репутация Moгамед-Али, как врача, все разрасталась и много больных было найдено в его доме даже в ту ночь, когда совершилось нападение на андижанский лагерь.

По мере распространения известности и славы ишана Могамеда-Али, увеличивалось и число его мюридов, последователей, избравших его своим духовным главой и руководителем в вопросах веры, нравственности и обычаев. Никаких особых клятв и обещаний с мюрида не бралось, и отношения его к ишану оставались совершенно свободными, основанными на доверни и могли прекратиться во всякое время. Само собой разумелось, что мюрид обязывался оказывать ишану материальную помощь, в виде посильных пожертвовании, обращаться к нему за советами в различных случаях жизни и оказывать ему повиновение. Представляющий громадный интерес вопрос о границах повиновения мюрида своему шпану разрешается, невидимому, в том смысле, что повиновение это далеко не безусловное, слепое, а касается лишь тех религиозно нравственных обязанностей, о которых ишан говорил в своем первоначальном наставлении.

На прямой вопрос военного следователя мюридам ишана, обязан ли мюрид исполнять беспрекословно всякое приказание ишана, даже если бы он приказал убить кого-нибудь или совершить другое преступление, получался ответ, что подобное приказание шпана для мюрида совершенно необязательно, и влияние ишана направлено, главным образом, на религиозную сторону, на выполнение правил шариата. Это показание мюридов подтверждается и целым рядом документов, найденных в числе бумаг ишана Могамед-Али. В документе с печатями многих должностных лиц туземной администрации об избрании раисом самого ишана Могамед-Али, составленном в 1895 г. (Л. 475 андижанского производства (Прим. в подлиннике)), ишану предоставляется передавать свое уполномочие и другим лицам. Вероятно, в силу этого уполномочия, ишан и назначал в различные местности, где у него очевидно было много мюридов, раисами своих доверенных лиц или предоставлял избрать их своим мюридам, которые и считали нужным сообщать ишану о том, кто избран ими раисом.

Как духовный руководитель и наставник, блюститель веры, нравственности и обычаев предков, врач и советник в различных вопросах жизни, ишан Могамед-Али должен был пользоваться громадным авторитетом в туземном населении, даже и вне среды собственно мюридов, «протянувших ему руку». У одного из самых возлюбленных его мюридов. Иноят-хана, найдено письмо, в котором какой-то Могамед-Рахим суфий (ученик) сообщает своему святому ишану, что и в далеком Токмаке Нишискского уезда все население — заочные его мюриды.

Такому распространению «славы» ишана Могамед-Али способствовала самая организация ишанизма, основанная на стройной системе «хальфов» (помощников) и «раисов» (блюстителей веры и нравственности). Изжигаемый самим ишаном «хальфа» все делает от имени своего (господина) и ко имя его, как в благотворениях, так и в сборе пожертвований; раисы же наблюдают, чтобы святой огонь веры и твердость в исполнении религиозного обряда не ослабевали в сердцах добрых мусульман, поддерживая рвение к вере весьма чувствительными ударами райсовской плети (дарра), жалуемой ишан ом при назначении раисом. Немало влияло на народ и видимое бескорыстие минь-тюбинского шпана, который, вопреки общему обычаю, никогда не ездил по своим мюридам для сбора пожертвований, а довольствовался приносимым добровольно. В то же время устраивались именем ишана «хаджи-хана» и «шалямы», дававшие пристанище и даровую пищу бесприютному люду и путникам.

Изложенное ясно показывает, что ишану, завладевшему душой массы народной, ставшей его мюридами, весьма легко было провести в эту душу и политическую идею газавата, столь родную мусульманству. Органы для проведения ее были готовые, в лице «хальфов» и «раисов», а выборное начало отдавало ему в руки волостную и сельскую администрацию, зависевшую от его избирателей — мюридов. Уже в первое время после завоевания края сила и могущее быть антирусским влияние раисов были оценены по достоинству, почему администрация и уничтожила институт раисов. Тем не менее, при деле есть целый ряд документов, найденных в доме ишана и у некоторых обвиняемых, доказывающих, что избрание раисов не только широко практиковалось в среде населения, но и одобрялось волостной и сельской администрацией, удостоверявшей подлинность избрания своей должностной печатью.

Таким образом складывается готовый вывод, что распространению заговора минь-тюбинского ишана способствовала полная бесконтрольность проявлений духовной жизни народа, покоренного личными свойствами ишана, подпавшего под его руку в силу потребности в духовном руководительстве, причем громадное содействие оказывала ишану выборная волостная и сельская администрация, пассивно созерцавшая готовящийся заговор и много способствовавшая безнаказанности его участников… (Далее опускается оценка деятельности местной и русской администрации и краткое резюме изложенного выше)

Военный прокурор ген.-майор Долинский.

Текст воспроизведен по изданию: Андижанское восстание 1898 г. // Красный архив, № 3 (88). 1938